Чтение онлайн

— Господин вахмистр, — выдохнул Петруха, с трудом удерживаясь на ногах. — Разрешите доложить?

Я кивнул, чувствуя, как внутри закипает ярость, сменяющаяся мертвым холодом. Случилось ровно то, чего я опасался: когда нашу сотню бросили в поддержку пехоте, те легко отбили японскую атаку. Враг побежал, и молодой хорунжий Саянский, решив, что схватил бога за бороду, бросил свой взвод в конную атаку, намереваясь ворваться на плечах отступающих прямо в их окопы. Хворин, прикрывавший другой фланг, увидел этот безумный маневр слишком поздно — хорунжий был уже далеко, и вернуть его назад было невозможно.

Понимая, что взвод несётся прямо в пасть к зверю, Хворин поднял оставшиеся два взвода и бросился следом, пытаясь вытащить «героя» из западни. Как и следовало ожидать, сотня угодила в грамотно расставленную засаду и была встречена яростным пулеметным огнем с флангов. В кровавой кутерьме пешими удалось выбраться лишь горстке бойцов под началом приказного — того самого, что сейчас лежит в лазарете с пулей в боку.

Полковник Воронов воспринял весть о гибели сотни с ледяным равнодушием. Наш командир полка об этом побоище ещё не ведал, находясь в отлучке со второй и третьей сотнями, а штабные лишь отмалчивались, как воды в рот набрав. Только начальник штаба в разгар всего этого куда-то таинственно убыл.

Слова застряли в горле. За двадцать лет службы я хоронил товарищей, терял командиров, но чтобы вот так — одним махом выкосить почти всю сотню?.. Семь десятков крепких мужиков сгинули из-за мальчишеского азарта одного-единственного хорунжего, возжелавшего орденов на чужих костях. Глядя на опустошенные лица своих парней, я не чувствовал ничего, кроме тяжелой, давящей пустоты. Распустил строй, перебранкой вырвал у тыловиков право на одну целую палатку — больше нам не требовалось.

Дни потянулись серые, тягучие. Я гонял казаков до седьмого пота: помывка, стирка, чистка винтовок, которые у многих были в таком состоянии, будто их неделю в болоте топили. Кто-то из молодых в панике бросил оружие, когда оно заклинило на морозе — пришлось восстанавливать, выбивать, рыскать по обозам.

Вечером заявился корнет-драгун: мол, заступайте в караул. Пришлось ставить на посты моих ребят-разведчиков — остатки сотни лежали мертвецки пьяные, заливая горе дешевой сивухой, и поднять их было невозможно.

Пока армия снималась с места и уходила маршем на Инкоу, мы превратились в обыкновенных сторожей при брошенном лагере. А тридцатого декабря вернулся начальник штаба. Даже не потрудился выйти к нам лично: прислал посыльного с клочком бумаги. «Явиться в тылы для рассортирования». Ни благодарности за разведку, ни разбора побоища, ни даже офицерского рукопожатия. Нас просто вычеркивали, как бракованный товар.

Собрал я оставшуюся дюжину бойцов — вот и всё, что осталось от сотни, — и двинулся к железнодорожной станции. Идти было тошно: казалось, что с каждым шагом мы всё дальше уходим от той войны, где ещё имели значение честь и присяга, в ту, где мы — лишь досадная помеха в штабных бумагах.

На самой станции, нас встретил молодой хорунжий, двигавшийся нам на встречу. Вытянутый, плечистый, с тем самым горящим взглядом, с каким когда-то в бой рвался Саянский — вылитый Хворин в свои лучшие годы. Ещё один «герой», ещё одна будущая жертва чужого тщеславия и пулеметных очередей.

— Эй, вахмистр! — крикнул он, гарцуя на коне у самой платформы. — Где тут первый Верхнеудинский базируется?

Я стоял у обшарпанного вагона, наблюдая, как мои притихшие бойцы — остатки того, что когда-то было боевой сотней — тяжело грузятся внутрь. Посмотрел на хорунжего, на его новенькую, еще не успевшую пропитаться гарью форму, и в душе шевельнулось гадливое чувство.

— А вы кем приходитесь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Командир первого взвода четвертой сотни, хорунжий Чугуевский! — отозвался он с такой лихостью, что зубы свело.

Я указал рукой в сторону пыльной дороги, уходящей за горизонт:

— Как от станции поедете, второй отворот направо. Через два посёлка, и прямиком к лагерю выйдете. Не ошибётесь.

— А вы кем будете? — напористо уточнил казачок, с любопытством разглядывая наши измождённые, серые от пыли лица.

— Бывший заместитель командира третьей сотни Первого Верхнеудинского, — ответил я, чувствуя, как внутри всё перегорело. — Удачи тебе, хорунжий. Она тебе там очень понадобится.

Я печально усмехнулся — не ему, а самой судьбе, что снова посылает на убой свежее мясо. Шагнул на подножку, ухватился за поручень и запрыгнул в вагон. Внутри пахло прелой соломой, гарью и гнилью. Поезд дёрнулся, тяжело лязгнул сцепками и медленно, со стоном, пополз прочь от фронта. Назад, в глубокий тыл, где нас ждало только расформирование и забвение, но зато — там не было пулеметов и штабных «стратегов».

Пока эшелон неспешно тащился через заснеженные просторы, в вагоне стояла гнетущая тишина, прерываемая лишь скрипом пера по бумаге. Казачата писали письма домой — единственное, что связывало их с нормальной жизнью. Опытных бойцов, кроме Алексеева, почти не осталось, и потеря большинства товарищей подломила ребят: даже Ванька, вчерашний мальчишка, постарел лет на десять. Только Петруха держался бодрячком, хотя я нутром чуял, что это лишь до поры до времени.

Правду о нашем пути знал лишь я. Ребята тешили себя надеждами на тыловой покой, но предписание было неумолимо: нам предстояло явиться в штаб 171-го Кобринского полка, сражавшегося в составе 2-й Маньчжурской армии. Путь наш лежал к станции Суцзятунь, и, наперекор всем армейским байкам о «забытых и брошенных», нас там действительно поджидали.

Едва состав лязгнул буферами и замер на станции, в вагон, не дожидаясь приглашения, вскочил юный ефрейтор. Взгляд его, цепкий и торопливый, сразу выделил нашу группу.

— Казаки? — бросил он, хотя ответ читался по нашим потрёпанным бекешам и помятым кубанкам.

Не дожидаясь ответа, он махнул рукой в сторону выхода:

— Отлично, не задерживайтесь! Все за мной!

Мы выгрузились молча. Глядя на моё невозмутимое лицо, казачата тоже прикусили языки и потянулись следом за ефрейтором в сторону полевого лагеря. Это был настоящий острог: брёвна, насыпные габионы — всё говорило о том, что здесь совсем недавно полыхал бой, а теперь армия спешно окапывалась, готовясь к новому витку противостояния.

Ефрейтора с ребятами отправили на постой, а меня, как «старшего по званию», повели прямиком к штабу — основательному двухэтажному дому. На входе упёрся в постового, который даже на моё предписание лишь хмыкнул — пришлось ждать, пока спустится посыльный. В итоге на второй этаж, в кабинет, я поднялся под конвоем. Ожидал увидеть командира полка, но попал к подполковнику.

— Вахмистр Гриневич, — начал я, но он оборвал меня на полуслове.

— Сколько с тобой прибыло? — вопрос прозвучал резко, по-деловому.